Репортажи

Крестовой поход принцесс

Крестовой поход принцесс

На лінії вогню

Уезжаю из города. Смотрю в поисках успокоения по сторонам. Удивительно: а в тылу-то жизнь продолжается. Вообще, вопреки всем этим «жизни нет», она даже в Луганске не стоит на месте, пусть и вяло движется — а на фронте вовсе бежит сломя голову воспоминаниями, историями, желанием выжить.

Только и успевай делать вдохи.

Там, в 30 километрах от мрачно-меланхоличных жителей идут бои.

Я закрываю глаза.

Выстрел. Выстрел. Выстрел. Словно дворовые псы, скорые отзываются на грохот.

Одни — беспокойным лаем, другие — истеричным воем сирен.

Едва теплый суп в 6 утра после ночи в промерзшем блиндаже — лучшее, что я ела за всю жизнь.

Звоню маме. Последние 7%.

«Завтракаю. Вот на работу собираюсь. Да, хорошо спала — стреляли, но мне не слышно было»

Мое «хорошо спала» началось с курьерской задачи — отдать базовые лекарства из наших запасов. Слово за слово. Начал играть оркестр. Замолкаем, пара секунд — вспышка в сумерках. 1...2...3...Кидаю рюкзак у палатки, 4...5... Падаю на землю и закрываю голову руками. Вжимаюсь в январскую, и точно промерзшую до самого земного ядра. Свист над головой, а я твердо уверена — поднимись на сантиметр — мне крышка. Затишье.

Выдох. Забыв про вещи, молча спускаюсь в блиндаж с ребятами. Слова летят мимо, хочется просто дышать и идти. Пока можешь это делать без риска упасть развороченной тушей.

Я забиваюсь в угол и рассматриваю стены. Утром, едва ли выйдя из этой ямы, я не могла вспомнить, как они выглядят: из памяти выпадают моменты такого похмелья. Крики сверху, голоса, снова шипение РСЗО. Блиндаж дрожит, и кажется, что он — лодка в шторм.

Вжимаюсь в плечо сидящего рядом солдата. Смотрит на меня потухшими глазами тепло, поправляет плед на мне. Форма пахнет порохом и... детством. Когда отец возвращался с охоты, квартиру наполнял специфический запах. Я думала, что так пахнет смерть. Подбираю под себе замерзшие ноги и вспоминаю, как любила раскладывать патроны перед охотой, рассматривать и позже стрелять из ружей, как странно и дико выглядел камуфляж.

С крыши и стен сыпется земля. Кто-то в окопах, кто-то в этом чертовом погребе. У нас шутят, рассказывают истории, я — трезвею. Греет «буржуйка», пахнет деревом и в наступившее затишье все становится похоже на охоту: вот тебе лес, вот тебе камуфляж, вот тебе оружие и байки.

Только бы мама не позвонила.

Спокойное мужество и ленивый юмор лечат, помогают не думать о всяких не романтических аспектах войны.

Начинается веселье. Тут не получается себя утешить тем, что сейчас — затишье. Оно рвется как девственница под негром.

Быстро. Громко. С молитвами.

Никакой бледной стабильности и гарантий — трепет дороги жизни, смерти, борьбы и боли.

Меня оставляют в блиндаже. Снова гул и крик, движение, взрывы. Снова ощущения, сходные с крепкой накуркой, гипогликемией или состоянием опьянения, когда уже ничего не соображаешь. Ты слышишь слова, видишь — но все рикошетит от твоей бухлоброни.

Полусон.

Набиваю пустые магазины патронами — недрожащими руками. Тяну винище из пластиковой бутылки.

Затягивают раненого и показывают мне, где лежат лекарства. Если привезла фарму, то это не означает, что я — врач. Какого хрена? Что я с ним буду делать?

Ладно, рядом есть парнишка, я хоть не одна. Погнали. За пару минут под недовольное «быстрее, быстрее!» раненого мы первично обрабатываем, обкалываем его и бинтуем.

«Ничего не чувствовал, так, ныло немножко. А сейчас — чувствую, штанина в крови, еще и ходить больно».

Киваю, пытаюсь не накосячить в манипуляциях. Он, как ни в чем не бывало, дождался своей «трубы» (фиксация бинтов), подорвался и пулей на выход — а я смотрю на свои руки в крови и по спине бегут мурашки.

Жизнь в масштабности риска, конечно, звучит хорошо — но на практике происходит иначе.

Утром, на выходе из блиндажа, мы увидели в паре метров напротив (кто увидел и пожал плечами — в привычку, а я вот судорожно сглотнула слюну и едва ли не перекрестилась) не разорвавшуюся 120 мм мину.

Выдох.

Memento mori

— Блять, Ваня, я не знаю, что с ним делать! С каких, блять, пор, я врач!

— А я що тобі, лікар? Бач, як він дихає, все гірше й гірше. Потрібно щось робити, ти ж у лікарні кожного дня, вже з заплющеними очима повинна все робити!

(А я что тебе, врач? смотри, как он дышит, все хуже и хуже. Нужно что-то делать, ты же в больнице ежедневно, уже с закрытыми глазами должна все делать)

Солдат, с которым мы видимся уже в четвертый раз, накануне этого бережно пнул меня в окоп. Теперь он — мой друг.

На войне все упрощается. Если ты умеешь варить суп, ты — повар. Если ты умеешь бинтовать, ты — врач.

— Ну зови врача, или кого-то, кто умеет!

Я бессильно оглядываюсь по сторонам и прикусываю губу.

Решение выехать в очень несчастный, еженощно травмируемый артиллерией городишко, с истинно издевательским названием, пришло в мою голову так, как на похороны ребенка является предавший и забывший отец.

Все пожимают плечами, переглядываются, но прекрасно понимают — он имеет на это право. И право это дано одной нелепой ночью. Случайность — и никаких похорон бы не было вовсе.

Фактически, по бумажкам — я даже не медсестра. Студентка меда. Но наш шахтерский край приветливо распахивает свои объятия перед теми, кто готов быть ТАМ.

В первую пятерку операций я дрожала, словно сепсисный больной, которого круглыми сутками лихорадит. Услышав взрывы и отклик на них скорых, я готова была прикинуться мертвой в ординаторской, чтобы никто не подумал, что я — дрейфую.

Чтобы вы понимали — практически каждый день обстреливают мирных жителей. И каждый раз не знаешь, СКОЛЬКО привезут.

Не знаю, чем была вызвана эта дрожь — то ли дело в прохладных оперблоках и моей мерзлявости, то ли вопреки храбрости, подсознание кричало «какого черта?!»

Самое страшное в хирургии, «доводящей основной императив профессии медика до самой крайней грани» — невозможность уклонения от процесса. Ты не можешь бросить скальпель посреди операции, не найдя кровоточащих сосудов забить на их перевязку и уйти пить чай со словами «ой, все».

Спустя несколько дней я уже уверенно накладывала первичные швы, перестала представлять себя на месте разорванных людей и начала отдаваться процессу (да-да, очередное сравнение с сексом). Сейчас рассечение раны и иссечение размозженной кожи с подкожной жировой клетчаткой — вещи абсолютно понятные, и схожи с математическими уравнениями в классе третьем. Сначала я совершенно их не понимала, бросало в холодный пот от одного упоминания этой темы, а потом нехитро замотивировав себя выучиться им (мне платили за каждое решенное уравнение — отец умеет пробудить интерес к учебе), я начала их решать на досуге.

Только мотивация теперь не деньги, а бесценный опыт. Хотя че я вру, тут свое удовольствие: чтобы собранный живой конструктор не откинулся.

Вся деятельность, что не вызывает вопросов и трудностей — приятна. Только вот хирургия — это сраная русская рулетка.

Моей мечтой всегда была военно-полевая хирургия. Здравый рассудок говорил «какие войны, Аня? Ты с ума сошла? Тем более в Украине, ха-ха». Опорожнение гематом, правила Пирогова и раневые инфекции казались мне вещами уж очень не-женскими — от того и привлекательными. Военно-полевая хирургия — это умножение крайностей друг на друга. Война и апогей медицинского дела, deus ех machina человека со скальпелем и дренажной трубкой.

Должна сказать, что первичная хирургическая обработка — это цветочки.

Реально страшно — это когда единственного медика на позиции ранит осколком в грудь, при этом не мешало бы перевязать еще троих, а тебе в очередной раз фортануло попасть на этот праздник не-жизни.

Помощь первичная и хирургическая — это разные вещи. Различные цели (довезти или спасти), различные планы действий и границы дозволенного.

Вообще, после крещения в блидаже я решила, что отныне мои дороги будут ограничиваться маршрутом «квартира-магазин-работа», в произвольном порядке. Не буду посвящать, в результате каких событий я вновь оказывалась едва ли не случайно на позиции, но в отличие от первого посещения линии огня мне повезло. Я даже посчитала, что это все — достаточно милые места. N-ные сутки ребята были заняты наращиванием крыши над основным окопом.

Но как-то работа у них определенно не шла. В итоге я смогла почувствовать себя не иначе, как своей в доску, рассказывая всякие дегенеративные истории о своей собачке суровым лицам с передовой, сидя на бревне (укрепление блиндажей) и раздражающе сербая супчиком. Я — младшая сестренка, что попала в компанию к старшему брату.

Но, к сожалению, милые разговоры в лагере не всегда повторялись.

Когда начинается (ВНЕЗАПНО) артиллерийский гул в сторону позиции, уехать обратно в город весьма проблематично, ибо порой высунуться из блиндажа/окопа равно подписаться под смертным приговором.

Сидишь себе, истерично качаешься вперед-назад и ждешь окончания канонады, чтобы выловить кого-то, кто собирается в городскую казарму, и спокойно добраться домой.

В общем-то, приключения под обстрелами — это сродни возвращению в оперблок — сначала тебе хочется ссаться от страха и мимикрировать под анабиозного, а потом втягиваешься и начинаешь черпать для себя что-то новое. Я, вот, например, не знала, что снаряды, выпущенные из Урагана, зависают в воздухе на 3 секунды. И не знала, как отличить Смерч от Града.

Военная погода.

Так вот, о раненых. С врачом было труднее всего. Хрипит себе человек с пробитой грудью, а ты не знаешь, какую ему оказывать первичную медицинскую помощь. Вообще. На мою просьбу перекинуть ответственность на кого-то другого я получила вскинутые брови и что-то типа «роби, що знаєш».

А доктор то все бледнее и бледнее.

Сижу и думаю — сейчас проигнорирую ситуацию, а обстрел не закончится в ближайший час, и он откинется. Начну что-то делать и накосячу — останусь виноватой. Но не является ли безразличие самой большой виной?

«Ладно, ладно. Ранение справа. Вижу дырку. Задета грудь и возможно, печень. Посинело лицо. Цианоз??? Частое поверхностное дыхание, окей. А давайте поговорим, доктор. Слабая вибрация грудной стенки. Старается сидеть, мать твою, еще и пухнет на глазах...

Напряженный пневмоторакс. Блять, блять, блять, что делать? Плевральная пункция? А в каком сраном межреберье? Ладно, кажется. Окей, где тут верхний край третьего ребра? А если я сейчас задену легкое? Там и без меня лоскутный разрыв. Где перчатки, блять? Ха-ха, где моя импортная аптечка с декомпрессионной иглой? Иди сюда, мне помощь твоя нужна...»

В таких истеричных диалогах я склеивала знания из книги и увиденное в последний месяц.

В общем, у меня все получилось, насколько хорошо — даже знать не хочу, ибо мне до последнего казалось, что я тщательно способствовала отправке больного в мир иной.

В итоге, когда я консультировалась с хирургами по этой ситуации, они одобрили решение проводить пункцию в данном случае.

Мужика этого вместе со мной отволокли во все тот же несчастливый город.

Он, кстати, жив.

11 635

Читайте также

Фотосет
Республика бродяг

Республика бродяг

Так называемая «Донецкая республика» сконцентрировала в себе все омерзительное, что осталось от постсоветского и постимперского наследия и что, казалось бы, безвозвратно кануло в вечность.
Агрессивный милитаристский настрой, повсеместная совдеповская символика вперемешку с хоругвями, пузатые криминальные авторитеты с фиксами, злобные визжащие тетки, гопники в «адибасе», хмурые кудлатые казаки с нагайками, вездесущие кадыровцы-кавказцы, толпы «мирных» дегенератов...

Русская Фабула
Политика
Майдан vs. пророссийские инсургенты: сравнительная таблица

Майдан vs. пророссийские инсургенты: сравнительная таблица

Российская пропаганда упорно муссирует тезис о «двойных стандартах»: почему, дескать, вашим на Майдане можно, а нашим на востоке Украины нельзя? Что ж — развернутый ответ на этот вопрос я свел в таблицу, из которой видно, в чем принципиальные различия между этими двумя ситуациями.

Юрий Нестеренко
Злоба дня
У войны не детское лицо

У войны не детское лицо

Средства массовой информации распространяют ролик об участии подростков в боевых действиях на стороне пророссийских боевиков на Донбассе. Народ возмущается и это понятно — в наш развитый век дети на войне кажутся немыслимым варварством. В ДНР\ЛНР, видимо, так не считают. Скорей всего, они даже уверены, что действуют в русле сложившихся «традиций».

Аркадий Чернов