6 лет назад умер один из последних власовцев и освободителей Праги

5 февраля 2011 года в далекой Австралии скончался Сигизмунд Анатольевич Дичбалис (1922–2011). Он родился в Петрограде, где закончил школу, успешно занимался спортом, а в 1941-м ушел на фронт. Позднее был плен, сотрудничество с  партизанами, желание борьбы с врагом, а позднее перерождение. Дело в том, что в конце войны Сигизмунд Дичбалис вступает в Русскую освободительную армию (РОА).

…Долгое время в нашей стране вся информация, связанная с антикоммунизмом — белыми армиями, тамбовскими повстанцами, РОА и другими — преподносилась исключительно в негативном контексте. В 80– 90-е гг. ХХ века ситуация изменилась, мы получили возможность узнать другие, отличные от прежнего мнения. В этот период в России были изданы многие мемуары участников антикоммунистического сопротивления. Новые работы продолжали появляться и в новом, ХХI веке. Автор этой заметки, будучи школьником и студентом, жадно впитывал появлявшийся по теме материал.

Как правило, воспоминания и научные исследования можно было отнести к уже «перевернутой странице» истории. То есть участников событий нет в живых, ни у кого нельзя уточнить детали. В этой связи имя С.А. Дичбалиса стоит особняком. Он активно пользовался интернетом, создал сайт, на котором публиковал материалы по истории Второй мировой и охотно отвечал на вопросы. Даже оскорбительные и провокационные.

Таким образом, спустя более чем пятьдесят лет после трагедии 1945-го, Сигизмунд Анатольевич стремился донести взгляд солдата РОА, объяснить мотивацию его в годы войны. Он писал, что власовцы хотели «помочь Красной армии освободить Родину от большевизма и… предоставить самому народу России выбрать ему более подходящий путь восстановить нормальную жизнь». Дичбалис добавлял, что «любить Родину — это не то же самое, что уважать Систему, Правительство и самого деспота Иоську»!

В заключение хочется добавить, что Сигизмунд Анатольевич оставил интересные воспоминания «Зигзаги судьбы», а материалы его сайта легкодоступны. Надеюсь, что они помогут всем интересующимся историей России по-новому взглянуть на события ХХ века.

http://beloedelo.ru/researches/article/?609


Сигизмунд Дичбалис с женой и сыном


Добавлю от себя, что я с большим удовольствием прочел мемуары Дичбалиса, которые особенно интересны тем, что автор воспоминаний был рядовым в 1-й дивизии РОА и входил в ее разведдивизион, участвовал в бое на Одере против РККА 13-14 апреля 1945 года и в освобождении Праги. Разведдивизион ВС КОНР был первым власовским подразделением, вошедшим в Прагу и принявшим бой с частями СС утром 6 мая. Частью командовал бывший начальник разведки РОНА Борис Костенко. Одну роту дивизиона составляли бывшие бойцы РОНА, другую - бойцы 567-го русского разведэскадрона Вермахта, которым командовал ротмистр Чавчавадзе (после разоружения 1-й дивизии 12 мая, около 60 бойцов Чавчавадзе во главе с ним самим отказались складывать оружие и пошли партизанить против войск НКВД вместе со словацкими националистами и УПА, которая как раз в то время совершала пропагандистский рейд по территории Словакии для налажаивания контактов со словацким антикоммунистическим сопротивлением), третью - бойцы антипартизанского отряда бывшего белогвардейца капитана Феофанова (ставшего офицером связи разведдивизиона), в котором как раз и воевал Дичбалис до того, как попасть в РОА в конце 1944 года.

Разведэскадрон Чавчавадзе и отряд Феофанова воевали только на Восточном фронте и только против коммунистов, не запятнав себя участием в боевых операциях и карательных акциях против национально-освободительных движений и англо-американских войск, как некоторые другие русские добровольческие части Вермахта и СС. По словам Дичбалиса, отряд Феофанова почти не участвовал в боях и поддерживал тайный нейтралитет с партизанами, а Феофанов ненавидел нацистов также, как и коммунистов (участие в боях отряду пришлось принять уже при отступлении немцев из оккупированных областей России, но не против партизан, а против РККА). Впоследствии Феофанов сотрудничал с разведками западных держав, продолжая свою антикоммунистическую борьбу.


Приведу два интересных и характерных отрывка из мемуаров Дичбалиса.


РУССКАЯ ОСВОБОДИТЕЛЬНАЯ АРМИЯ

И вот мы в городе Мюнзингене. Недалеко от города казармы, ряды не разрушенных каменных зданий, много деревьев, хотя и с опавшими листьями, масса русских, одетых в немецкую форму со значком РОА на пилотках и с нашивкой РОА на рукаве. Большое оживление, но всё, кажется, идет с хорошей организацией и чувствуется ка- 82 кая-то независимость, и даже свобода и гордость этой независимостью.

   Наш батальон разместился в самой задней казарме, почти на полигоне. Пустые койки-нары, но чисто и светло. Мы принялись за устройство уюта.

   Одеяла были в кладовой, вода из крана была градусов на десять теплее воздуха, нас накормили тёплой баландой в столовой. Вернувшись в казарму, мы завернулись в одеяла и крепко заснули.

   Начались серые будни. Паёк был скуден. От голода не умирали, но из столовой выходили с полупустым желудком. Были кое-какие строевые занятия, маршировка для упражнения и дисциплины, тактические занятия и стрельба по мишеням. В общем, нас, «видавших виды», оставляли в покое. Мы чистили наше оружие, убирали казарму, иногда приходилось присутствовать на «политзанятиях», которые проводили офицеры — выпускники школы пропагандистов в Дабендорфе.


Эти «политзанятия» были открытыми и прямыми. Неизбежная в тех условиях немецкая пропаганда пропускалась мимо ушей, и на наши вопросы нам объясняли без двусмысленностей идеи Русского Освободительного Движения и намерения генерала Власова избежать кровопролитного столкновения между нами и Красной Армией. Генерал Власов считал возможным оттянуть момент встречи на фронте до тех пор, пока о Русском Освободительном Движении не станет хорошо известно по ту сторону фронта, пока Пражский Манифест не прольёт свет на причину его появления.

   Пусть узнают, что мы не предатели народа, а враги сталинизма и кровавой сталинской клики, пусть поймут, что мы хотим воевать не против солдат Красной Армии, а плечо к плечу с ними против действительных врагов народа Союза. А освободив наш народ от ига хуже татарского, заключить выгодный для нас мир с Германией, уже ослабевшей и вынужденной искать выход из положения, в которое её поставил Гитлер.

   На площади, во время парада, так, конечно, не говорилось, но по казармам пропагандисты и солдаты 1-й дивизии РОА обсуждали эти вопросы, доверяя друг другу. Сексотов среди нас почти не было, а те, которые по какой-либо причине были верны немцам, куда-то пропадали.

   «Дело русских, их долг — бороться против Сталина, за мир, за Новую Россию. Россия — наша! Прошлое Русского народа — наше! Будущее Русского народа — наше!..»

   Эти слова давали нам цель нашей жизни, и идея Освободительного Движения становилась для нас всё более ясной и приемлемой.

   Мы мало знали о переменах в Красной Армии, о её победе под Сталинградом, об отступлении немецкой армии и нашем безвыходном положении в скором будущем.

   В эти дни все, что накопилось в душах людей, вставших на путь борьбы против Сталина и большевизма, стало выливаться наружу, как из переполненной чаши жизненного опыта.

   Почти каждый рассказывал о себе — почему и как он очутился в немецкой форме. К этим историям у меня сначала возникало чувство недоверия. Потом, сравнивая факты из рассказов людей, совсем не знавших друг друга, я находил некий общий знаменатель, и не только ужасался тому, что им пришлось пережить, но и сам начал понимать то, что сохранилось в памяти ещё с детских лет.

   Я понял, почему все в нашей квартире затаивали дыхание, когда ночью на лестнице были слышны шаги. Я сообразил, почему моя мать говорила с моей бабушкой по-французски, — чтобы я не мог понять, о чём идет разговор, и проболтаться об этом в школе. Мне припомнилось, как однажды я подслушал разговор между мамой и её подругой. Та рассказывала, как ей пришлось провести пару дней совершенно нагой вместе с десятками людей, тоже нагих, которых подозревали в уклонении от сдачи спрятанного золота государству.

   Всех арестованных — как мужчин, так и женщин — держали в маленькой камере до потери сознания, выносили в коридор, обливали холодной водой и втискивали назад в камеру.

   Так до тех пор, пока мученики или не сознавались, что у них ещё остался нательный крест, кольцо или медальон, или же не приходя в себя, оставались лежать в коридоре. Их убирали и приводили новых.

   Этот рассказ маминой подруги удивил меня в своё время не жестокостью вымогательства, а только фактом, что мужчины и женщины были нагие и все вместе. Мне было лет шесть-семь, и вымогательство как факт было тогда непонятно для меня, но вот нагота страдавших в этой камере людей запомнилась мне резко. И вот только теперь, услышав подобную историю от доктора нашего отряда, я понял, что я вырос под материнским крылом весьма наивным.

   Мое двуличное существование стало меня беспокоить. С каждым рассказом об ужасах раскулачивания, голода, ссылок и исчезновения ни в чем не повинных людей моя лояльность и вера к догмам комсомола и коммунизма начала исчезать.

   Кажется, в феврале 1945 года в Мюнзинген понаехало множество высоких и статных немецких офицеров высших рангов. Нас собрали на площади, и мы впервые увидели нашего главнокомандующего — генерала А.А.Власова. Выше всех присутствующих, в шинели без погон, в больших роговых очках, стоя рядом с командиром нашей 1-й дивизии генерал-майором Буняченко, Власов говорил о нашей предстоящей борьбе против Сталина и большевизма, назвав её «священной». Его речь, а также русский национальный флаг, развевавшийся рядом с немецким военным флагом, наполнили нас каким-то странным чувством.

   Объяснить это чувство, особенно после стольких лет, трудно. Это было не столько гордость, как чувство принадлежности к чему-то большому и оправданному, это было чувство надежды, что не все ещё потеряно, что мы вернемся домой не как собака с поджатым хвостом, а как солдаты, освободившие свою Родину от ига хуже татарского. Здесь, конечно, я говорю о чувстве, охватившем мою душу в момент, когда мы проходили маршем мимо наших генералов, которые как бы стояли впереди немецкой военной знати.

   После парада в столовой нам дали по добавочной ложке какой-то размазни и по прянику, дабы отметить день официальной передачи дивизии под командование генерал-лейтенанта Андрея Андреевича Власова.

   Да, с этого дня мое последнее чувство долга к Сталину и его правительству исчезло из глубин моей души, где до сих пор оно ещё шевелилось. Перед глазами стояла новая задача — посвятить все силы, а если надо то и жизнь, делу освобождения Родины от советской власти. Одно лишь щемило сердце — как это сделать без кровопролития и стрельбы в ребят по ту сторону фронта. Ребят, как когда-то и я, запутанных сталинской пропагандой. Этот вопрос мучил и других, мы надеялись, что наше появление на фронте, на участке без немцев, произведет сильное впечатление на красноармейцев, и они повернут оружие против политруков.

   Да, это было наивно!

   Но всё же это была надежда!

   Вот под такие разговоры, размышления и переживания подошло время погрузки в эшелоны. Куда поедем? На фронт? Какой? Развязка нашего неопределённого положения в Мюнзинге была встречена с волнением и одобрением. Наступал решающий момент!

   Уже в начале 1945 года картина фронта очень изменилась. Красная Армия была у реки Одер, готовясь к наступлению на Берлин. Немцы уже не имели времени для создания крепкой боевой единицы из трёх дивизий РОА для встречи с Красной Армии на широком фронте, чтобы произвести сильное моральное впечатление на красноармейцев. Феофанов, будучи теперь офицером связи, при встречах с Гришкой и со мной повторял все те же слова: «Теперь уже поздно, теперь уже поздно». Он, видимо, не надеялся на пропагандистский успех нашей дивизии на солдат-красноармейцев, прямо высказывал мнение, что надо уклоняться от прямой встречи на фронте и держаться ближе к швейцарской границе.

   Но ни Гришка, ни я, ни даже Феофанов не сочли возможным изменить РОА и А.А.Власову. Можно честно сказать, что и остальные 99 % солдат дивизии, несмотря на неуверенность положения, были верны идее РОА и всего Освободительного Движения. (...)


ПРАЖСКАЯ ВЕСНА 1945 ГОДА

 Пятого мая 1945 года мы остановились в местечке северо-западнее столицы Праги. Это село буквально кишело чехами, вооружёнными до зубов самым разнообразным оружием — что кому удалось достать для себя. В домик, где поместилась наша группа с Феофановым, зашли несколько чехов. Переводчицей была молодая красивая девица с темными волосами, бровями дугой, с глазами, как бездонный колодец, и такой очаровательной улыбкой, что все мы просто застыли, как зачарованные. Они притащили с собой тяжёлый пулемет для противовоздушной обороны, где-то брошенный немцами, и обратились к нам с просьбой установить, почему он не стреляет. Разобрав затвор, я заметил, что ударник спилен с целью вывести пулемёт из строя. Я послал одного из чехов к местному кузнецу оттянуть ударную шпильку и закалить её. Через час он вернулся, затвор был собран и пулемёт выпустил короткую очередь в стог сена. Всё было в порядке. Потом 91 случилось то, что и до сих пор не изгладилось из моей памяти. Красивая девушка, её звали Лена, подарила мне на память свою фотографию и крепко поцеловала меня в губы.
   В эту ночь нам стало известно что мы идем на Прагу. Восставшие чехи умоляли 1-ю дивизию РОА поддержать их оружием и тем самым сохранить дивную Прагу с её незабываемой архитектурой от полного разрушения.
   По приказу наших командиров части дивизии двинулись скорым маршем и вошли в Пражские предместья почти со всех сторон. Рассуждать о моральной стороне наших действий было уже некогда. Бой завязался не только за аэродром, но и за главные улицы Праги, где засели части СС.
   На следующий день, группе разведчиков, в которой были Феофанов, Гришка и я, было поручено командиром разведки, майором Костенко, следить за проникновением советских агентов в центр города.
   Отличить власовцев было легко, каждый из нас носил нарукавную трёхцветную бело-сине-красную повязку. Каждый власовец был в этот день чуть ли не сыном города.

Та самая Лена, которая меня тогда поцеловала!
   
Чехи одаривали нас, чем могли, и ликовали вместе с нами за каждый взятый дом или при известии по радио о новой победе над частями СС.
   Так прошёл день, аэродром был взят, почти все немецкие подразделения сдались или вышли из города. В боях за Прагу погибло более 300 солдат нашей дивизии.
   Неожиданно Пражское радио начало передавать, что все мы, власовцы, являемся изменниками Советской власти и её врагами. Мы прекрасно знали, что город кишит советскими агентами. С одним нам пришлось беседовать лично, и когда мы его передали в штаб разведки, уже знали, что советские танки готовятся к прорыву в город. Отношение жителей к нам резко изменилось, исключая тех немногих, которые работали вместе с нами, и нам стало понятно, что надежды на приход американской армии раньше советской уже не существует. А мы ведь рассчитывали именно на это!
   Ночью 7 мая Буняченко приказал уходить из Праги. Наша маленькая группа с Феофановым размещалась в одной из брошенных немцами квартир, в четырёхэтажном доме, недалеко от большого моста через реку Влтаву. Рано утром 8-го мая мы оставили её.
   Феофанов приказал мне в последний момент снять с поста дежурного наблюдателя. Он объяснил наше положение, наш предполагаемый маршрут к месту встречи отряда и, посоветовав держаться отдельно и избегать встречи с вездесущими теперь советчиками, в сопровождении Гришки и ещё нескольких разведчиков вышёл на улицу.
   Наблюдательный пост находился на крыше здания. Рассовав по карманам курево, кусок хлеба и два пакетика походного рациона, я обвёл глазами комнату, где мы провели последнюю ночь — не забыто ли что?
   На тумбочке возле кровати лежала малюсенькая коробочка в форме Библии и внутри была миниатюрная фигурка Божьей Матери. Я рассматривал её ещё вчера вечером. За все фронтовые дни я не разу не присвоил себе чего-либо, кроме еды, — и то только, чтобы утолить голод.
   Так и в этот раз я вышел на лестницу, по пути на крышу, оставив всё на месте.
   Но как только моя нога переступила порог квартиры, я почувствовал, что-то необъяснимое, какая то сила против моей воли, ну просто повернула меня и заставила вернуться в комнату, где лежала миниатюра.
   Я взял её в руки, чтобы взглянуть на неё ещё раз. В этот момент за стеной прогремел сильный взрыв снаряда. С потолка посыпалась штукатурка и выходная дверь пролетела через коридор. Придя в себя от этой неожиданности, перешагивая через кирпичи, перила и другие обломки, я подошёл к месту, где была дверь на площадку лестницы. Зиял только большой пролом там, где я должен был быть, если «что-то» не заставило меня вернуться за фигуркой Божьей Матери.
Я храню эту фигурку до сих пор.

Фигурка Божьей Матери, спасшая мне жизнь


http://royallib.com/read/dichbalis_sigizmund/zigzagi_sudbi.html#318903


(Сигизмунд Дичбалис в юности)


Сигизмунд Дичбалис в старости


4175

Ещё от автора